**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной рубашки мужа. Мир укладывался в чистые квадраты скатерти и расписание ужинов. Пока однажды в прачечной она не нашла в кармане его пиджака смятую записку. Нежный розовый листок, чужие чернила: "До субботы, мой родной". Мир, такой прочный и предсказуемый, дал трещину, как фарфоровая чашка. Она молча положила записку обратно. А вечером, помешивая суп, впервые подумала не о том, достаточно ли соли, а о том, где он в эту субботу и что на ней надето, та женщина с розовым почерком.
**1980-е. Ирина.** Ее жизнь была глянцевым журналом: приемы, салоны красоты, сплетни в курилке. Измена мужа не была тайной — скорее, дурным тоном, который он позволил себе демонстрировать слишком открыто. Подружки шептались за спиной. Узнала она не из-за помады на воротнике, а по внезапной заминке в финансировании ее нового проекта — бутика. "Деньги временно связаны", — сказал он, избегая взгляда. В тот момент она поняла: предательство измеряется не поцелуями, а нулями на счету. Ирина не плакала. Она назначила встречу с юристом отца. Игра только начиналась.
**Конец 2010-х. Марина.** Ее мир состоял из цифровых следов и железных аргументов в суде. Измену она обнаружила не интуитивно, а технически: заметила, что муж дважды сменил пароль от облака с общими фото. Адвокатский мозг сработал быстрее сердца. Пару запросов, анализ метаданных — и перед ней выстроилась хронология лжи: командировки, совпадающие с чеками из ресторанов в другом конце города. Конфронтация прошла по-деловому, без истерик. "У нас есть три варианта раздела активов", — начала она, открывая ноутбук. Сердце билось где-то глубоко внутри, как заглушенный сигнал, но ее голос был ровным. Самым болезненным было не предательство, а понимание, что даже любовь можно разложить на пункты брачного контракта.
